Память – странный феномен. Я прекрасно помню, как на рубеже тысячелетий я ходил на оперные спектакли Юрия Александрова в Эрмитажный театр. Помню и сами спектакли. Я даже помню, какие места в зрительном зале я тогда занимал. А вот как я договаривался об интервью с режиссёром и при каких обстоятельствах его брал – не помню совсем. Я даже забыл, что его брал. Как это объяснить?
Недавно мне довелось побывать на постановке Юрия Александрова оперы Сергея Прокофьева «Семён Котко». Спектакль, как и собственно сама опера, впечатлили. А Александров рассказывал мне об этой своей постановке 24 года назад. Но из моей памяти это выветрилось.
Сейчас «Семён Котко» воспринимается не так, как четверть века назад и тем более не так, как при жизни Прокофьева. Александров говорит, что в его спектакле «речь идёт о русском трудовом народе, испытавшем на себе весь ужас Гражданской войны, когда его топтали и красные, и белые, и зелёные». Но действие-то разворачивается на Украине.
В либретто Прокофьева председатель сельсовета и командир партизанского отряда Ременюк читает «Заповiт» Тараса Шевченко, пусть и в русском переводе. В советской школе нас учили, что Тарас Григорьевич, революционный поэт-демократ (то, что он националист, предпочитали умалчивать), едва ли не предсказал рождение Советского Союза. И действительно, как ещё в советские годы можно было трактовать это четверостишье: «И меня в семье великой, / в семье вольной, новой, / Не забудьте – помяните / добрым тихим словом». Сейчас на Украине Шевченко поминают и поминают, но не тихо, а как принято в этой стране – чересчур. В каждом селе – его изваяние (часто переделанное из ленинского).
Сцена, когда Ременюк читает «Заповiт», – очень мощная. И такой её сделал скорее всего именно Александров. Зловещий бас Ременюка в будёновке, возвышающегося над сценой, буквально вдавливает в кресло, заставляет реже дышать. Зная, какое место занимает Шевченко в современном украинском мифе, я боялся, что, когда Ременюк споёт «Как умру, похороните / на Украйне милой, / Посреди широкой степи / выройте могилу…Схороните и вставайте, / цепи разорвите, / Злою вражескою кровью / волю окропите», кто-нибудь в зале вскачет и выкрикнет известный клич украинских националистов. Обошлось.
Зачем в конце спектакля Александров нарядил артистов в костюмы хунвейбинов и дам им в руки красные книжечки, я не понял. А четверть века назад он мне объяснил – зачем. Да я забыл. По мысли Александрова получается, что атеистический коммунизм убивает в русском человеке его национальность. Спорная мысль даже для противников антирелигиозной политики большевиков.
Юрий Исаакович недавно отметил 75-летие. Он в отличной творческой форме. Продолжает ставить спектакли. Так, в этом сезоне прошла мировая премьера его постановки оперы Жоржа Бизе «Иван IV». А в прошлом сезоне мюзикл «Пётр I» (идёт в петербургском Театре музыкальной комедии) в его постановке удостоился «Золотого софита».
Примечание от 12 июля 2025 г.
14 лет назад [в 1987 г. – прим. 2025] известный петербургский музыкант и режиссёр Юрий Александров создал театр «СанктЪ-ПетербургЪ Опера». Маэстро любит удивлять. Его «Опера» не похожа ни на один оперный театр! То в «Евгении Онегине» появляется лысый Ленский, то герои «Пиковой дамы» перемещаются в блокадный Ленинград. Александров – человек страстный и энергичный, убеждённый в своей правоте. «Пусть мои критики получат столько “Золотых масок” и “Золотых Софитов”, сколько получил я!» – бросил он в разговоре с корреспондентом «Комсомолки».
Оперный режиссер Юрий Александров готов убить не только публику, но и своих артистов и костюмеров
– Для чего вы перенесли действие «Пиковой дамы» в другой временной контекст?
– «Пиковая дама» идёт во всех театрах Петербурга! Но такой «Пиковой дамы», как наша, нет нигде в мире. Этот спектакль – важная веха в развитии нашего театра. Итог века: тысячелетия. Я рассуждаю о русском антигерое. Герман – антигерой. Разрушитель. При всём его обаянии! Но мы же знаем: зло бывает удивительно красиво и обаятельно. Спектакль начинается с его попытки самоубийства. И кончается смертью Германа. Но он всё равно оживает. Я довожу действие до нынешнего дня: на сцене кривляются шлюхи, бандиты играют в казино… Герман блуждает по времени, ибо он – вечен, как идея разрушения.
Я создал совершенно новые образы. В музыке Чайковского расслышал звуки лезгинки и заставил отплясывать её княгиню. А романс Полины у меня исполняют девчонки-медсестры времен Первой мировой войны. Никогда романс Полины не вызывал оторопи. А тут вызывает, ибо мы понимаем: поют про смерть.
– О Ленском мы знаем, что это – утончённый юноша с кудрями чёрными до плеч. В вашем «Евгении Онегине» Ленский – лысый и толстый мужчина средних лет в очках. Это что, эпатаж?
– Ни в коем случае! Я убеждён: ничто так не уродует артиста, как стереотип. Если нашему Ленскому, Лёше Лядову, привязать парик, то он с его фактурой будет похож на клоуна. Главное, чтобы актёр чувствовал себя органично в роли. Кстати, тот же приём я повторил в Турции. Там у меня Ленским тоже был толстенький, неказистый, очкастый мальчишка без всяких кудрей, так в рецензии написали: «Этим спектаклем Александров открыл дорогу в «Ленские» всем тенорам мира». Ленский – это не кудри чёрные до плеч, а состояние души! Вот в периферийных театрах часто приходится видеть ряженых, а не артистов. Я уже давно не инсценирую пьесы. Литературный источник – даже самый великий, будь то Пушкин или Гоголь – меня интересует лишь как повод для собственных рассуждений. Ничто так не портит искусство театра, как средний спектакль, где всем комфортно, когда публика знает, из какого угла выйдет герой, какой парик будет на нём надет. Я пытаюсь вонзить нож в сердце зрителя!
– Как вы считаете, почему Лев Толстой высмеивал оперу?
– Великое искусство оперы очень просто превратить в посмешище. В XIX веке не было яркой оперной режиссуры. Тогда на сцене господствовали итальянские кастраты с тонкими голосами и примадонны с накрашенными щеками. Они пели о страстной любви, трясли огромными животами и виляли жирными задницами. Неудивительно, что такого великого реалиста, как Лев Толстой, воротило от этой итальянской фальши. Только в XX веке, прежде всего в Германии, начала развиваться оперная режиссура и дирижерство. Все великие дирижеры вышли из Германии!
А что испытает сейчас интеллигентный человек, воспитанный на хорошей литературе, приди он в какой-нибудь периферийный театр на «Кармен»? Что он увидит? Грязные юбки, несвежие лица и странных артистов миманса с бананом в руке. Он услышит, как фальшивит оркестр и певцы. Да от такой оперы его вынесет из театра! Как-то меня пригласили на один спектакль. Я сидел в ложе и ужасался! Я понимал, что театр переживает не самый лучший период – денег мало! Но можно же постирать рубахи, зашить дырки и почистить сапоги гуталином. На это-то больших денег не нужно! Опера – это страшно глупо, наивно, нелепо, вычурно, бессмысленно, когда поют так, что слов не разобрать, когда оркестр фальшивит, а артисты расхаживают в нестиранных пыльных одеяниях.
Мы бедные, но гордые. Я убиваю артистов и костюмеров за неряшливость! Дома и на улице люди достаточно видят грязи и пыли. В театр человек приходит за красотой.
– Не слишком ли политизированы ваши спектакли? Сталин в «Пиковой даме», «Семён Катко» о Гражданской войне?
– В моём «Семёне Котко» речь идёт не о повести Катаева, а о русском трудовом народе, испытавшем на себе весь ужас Гражданской войны, когда его топтали и красные, и белые, и зелёные. Я показал весь этот апокалипсис. По пьесе, Семён Котко, чтобы спасти свою любимую девушку, которая поневоле идёт под венец с белым офицером, бросает в церковь гранату. И далее ремарка – «Возглас негодования». Не ужаса, а негодования! Я подумал: если русский человек смог бросить гранату в церковь, значит, он уже не русский человек. Поэтому у меня в финале, когда рассеивается дым, все превращаются в одинаковых людей. В китайцев! Все делают одинаковые движения. От этого финал стал таким сильным, что в зале воют!
Сейчас я собираюсь поставить самую сложную и парадоксальную оперу Прокофьева – «Повесть о настоящем человеке». Это будет вторая серия «Семёна Котко». Режиссёры боятся Прокофьева, потому что его музыку нужно чувствовать. Ведь он так тонко отразил то время, в котором жил! «Повесть о настоящем человеке» близка по смыслу «Пиковой даме». Это тоже спектакль о блуждании русского богатыря по времени. В XIX веке он был Русланом, в Гражданскую войну – Семёном Котко, а в Великую Отечественную – Мересьевым. Мы все при советском строе не бегали, не летали, не ходили, а ползали. От этого знаменитая тема – «Отрежем, отрежем Мересьеву ноги» – прозвучит у меня очень страшно.
– Как западный зритель воспринимает ваши эксперименты?
– Западный зритель почти не видит русского экспериментального искусства. Ему в основном показывают суррогат. Особенно, если выезжает всякая провинциальная шушера. Западный зритель приучен к нашему дикарству. Не хватает только медведей, носящихся по сцене. Но и импресарио берут именно такое. Они говорят: «Хотим “Хованщину” с “Царской невестой”, чтобы были люди в шубах, стрельцы в кафтанах с секирами. Это же русская история!»
Но наша цель не покорить Запад, а вернуть в театр русскую публику. Именно ту, которая ходила на оперу в былые времена. Новые русские – молодцы. Они ходят в театр, но ничего не понимают. Я совершенно согласен с Гергиевым, который сказал: «Сейчас гораздо важнее поехать на гастроли по Волге, чем в Метрополитен».
– Вы всегда гнёте свою линию или иногда всё-таки подстраиваетесь под зрительские запросы?
– Как-то я ставил одну и ту же оперу – «Женитьбу» Мусоргского – в Мариинке и у себя в Камерном. В Мариинском театре я поставил академический вариант – спектакль о размышлении русского интеллигента о бытии. На сцене стояла настоящая мебель из красного дерева. В ходе действия актёры неторопливо мешали ложечкой сахар в чае, хрустели сушками, пили коньяк. А у себя я поставил нервный и злой спектакль. Декорацией служила кровать, уходящая под потолок, на которой корчился странный нарциссообразный человек с сеточкой на голове. Этот персонаж просто искал повод ничего не делать. Если в первой постановке идеи выглядели увесистыми, то во второй они выглядели карикатурно. Два совершенно разных спектакля на одну и ту же музыку! Я знал, что академическая версия поедет на фестиваль в Эдинбург. А на Западе в оперу ходят старушки в шортах со своими молодыми кавалерами-альфонсами. Я должен был показать им тот самый «русский стиль», о котором они читали в русской классической литературе – «Обломов» и всё такое. А в Камерном я преподнёс абсолютную абстракцию. Это был спектакль-манифест. Но мне было интересно работать и в Мариинке, и в Камерном. Ибо сегодня настоящий режиссёр должен уметь делать всё!
Беседовал Дмитрий ЖВАНИЯ
Фото Ирины КИСЕЛЕВОЙ
Текст вышел: «Комсомольская правда в Санкт-Петербурге» №19 (22484), 2-9 февраля 2001 года
