Продолжаем публиковать очерки Елизаветы Жуковой о поездке в Шанхай
День пятый
31 января. Воскресенье. Город гудит за окном, но здесь, на Народной площади, шум оседает тяжёлой бронзовой пылью.
Шанхайский музей встречает не фасадом — пространством. Круглое здание с квадратной крышей: по-китайски это значит «небо круглое, земля квадратная». Всего в здании музея пять этажей, на каждом расположены по два зала с разными экспозициями. Постоянно в музее выставляются следующие экспозиции: зал бронзы, зал керамики, зал скульптуры, зал нефрита, зал каллиграфии, зал печатей, зал нумизматики, зал живописи, зал мебели, искусство малых народов Китая.
Главная гордость музея — изделия из бронзы, керамика, каллиграфия и живопись. В новом здании музея одиннадцать специальных галерей отведены под постоянные экспозиции и три выставочных зала — под временные экспозиции произведений из собраний китайских и зарубежных музеев, а также других организаций.
Голоса, которым тысячи лет
Я не люблю музеи. Вернее, я их боюсь. Мне всегда кажется, что экспонаты на меня смотрят. Не враждебно — оценивающе. «Ты всего лишь гость, — говорят они. — Мы были здесь за тысячу лет до тебя. И останемся через тысячу лет после».
Сосуды. Ритуальные, погребальные, жертвенные. Треножники — «дин», кубки — «цзюэ», чаши — «гуй». У них звериные морды, выпуклые глаза, лапы, впившиеся в тулово. Они похожи на хищников, застывших в прыжке. Табличка сообщает: XVIII век до н.э. Я пытаюсь представить. За почти четыре тысячи лет до появления меня на свет кто-то, имени кого мы не знаем, стоял перед таким же сосудом и просил богов о дожде. Или об урожае. Или о прощении. Я смотрю на свои руки. Потом на стекло витрины. Между мной и бронзой — три тысячелетия и несколько миллиметров воздуха. Мы так близко. И так бесконечно далеко.
Так же хотелось бы упомянуть о знаменитой китайской каллиграфии.
Каллиграфия для меня всегда была ребусом. Я не понимаю иероглифов, не различаю стилей, не чувствую разницы между синшу и цаошу. Но здесь, в Шанхайском музее, я впервые вижу не буквы — дыхание. Бумага пожелтела, края обтрепаны, но чернила — живые. Они пульсируют: то сгущаются в жирные, влажные мазки, то истончаются до волоска. Я не знаю, что здесь написано. Но я слышу ритм.
Зал малых народов: чужие лица
Тибетские маски смотрят со стен пустыми глазницами.У них оскаленные пасти, выпученные глаза, языки, вываленные в ритуальном гневе. Страшные. Но почему-то не пугают.Я читаю табличку: «Использовались в обрядах изгнания злых духов».Интересно, кто здесь злой дух? Тот, кого изгоняют? Или тот, кто надевает маску?Рядом — лодка-долблёнка с Суматры. Реставрация, конечно, но форма та же, что у индейцев Амазонии. Люди в разных концах земли додумались до одного и того же. Им нужно было переплыть реку. Они выдолбили ствол.Просто. Без магии.
Но маски — это другое. Маски не помогают переплыть реку. Маски помогают стать кем-то другим. Я смотрю в чёрные провалы глаз и думаю: может, мы и приезжаем в чужие страны, чтобы примерить чужую маску? Стать на час, на день, на неделю — кем-то другим. А потом снимаем и уезжаем домой.
Стоит особо отметить «зал малых народов». Тут собраны экспонаты, связанные с нациями, которые жили поблизости с Китаем или малыми народами самой Китайской империи. Большая часть экспонатов в зале — это костюмы малых народов Китая, народов, которые издревле жили севернее границ империи за Великой Китайской стеной, и народов средней Азии и Индии.
Ципао и Диор: платье как сосуд
Внизу, на первом этаже, нас встречает афиша. “Glamour and Modernity beyond Shanghai”. Выставка ципао. Я не думала, что меня это тронет. Ну, платья. Ну, мода. Ну, Шанхай. Я ошиблась.
Тема экспозиции — шанхайская мода сквозь призму эволюции ципао, традиционного китайского платья. Здесь собраны уникальные наряды, редкие фотографии и архивы, демонстрируя взаимодействие западных тенденций и традиционной китайской эстетики XX века.
Каждый из четырех разделов дополняют предметы повседневной жизни того времени. Экспозиция действительно серьёзная: коллекции знаменитых частных собраний женской одежды Патриции Пей и Джеффа Чана интегрированы в исторический контекст усилиями музейных фондов. А взаимопроникновение европейской моды и шанхайской школы иллюстрируют образцы из архивов известных брендов — Chanel, Gucci и Dior.
Глядя на десятки экспонатов, становится ясно, как подражательная мода Шанхая начала формировать собственную идентичность в 1920–1930-е годы, адаптируя французские тенденции, а затем сами европейцы начали искать вдохновение в шанхайских формах. Строго сосредоточенная на изменении фасонов и оттенков, выставка показывает, как мода отражала политические и экономические перемены в Китае и Шанхае.
Зрелище настолько восхитило меня, что захотелось запечатлеть каждый экспонат, каждую деталь каждого платья. Однако наибольшее впечатление произвело на меня творческое наследие Дома моды Christian Dior.
Красное жаккардовое атласное платье “Dioriku” от Кристиана Диора с воротником-стойкой, расшитым бисером, и мотивом жёлтой хризантемы. Коллекция осень-зима 1997 года от Джона Гальяно. Это исключительно важная вещь из одной из самых противоречивых и исторически значимых коллекций в современной истории моды.
Рядом кто-то щёлкает телефоном, кто-то шепчет: «Dior, смотри». Кто-то проходит мимо, скользнув равнодушным взглядом. А я не могу отвести глаз.
Потому что это платье — ворованное. Гальяно взял китайский силуэт, японский символ, парижский крой — и сшил из этого провокацию. Критики его ругали. Говорили: «культурная апроприация». Но здесь, в Шанхае, через столько лет, оно висит в одном зале с подлинными ципао 1920-х.
Пожилая дама с витрины 1947-го
Рядом — легенда. Костюм “Bar” от Кристиана Диора, 1947 год. Не оригинал — репродукция к 40-летию марки. Но всё равно — мурашки. Я читаю табличку. Потом поднимаю глаза и вижу женщину. Ей за восемьдесят. Безупречный седой каре. Очки в тонкой оправе. Жемчуг на шее — настоящий, не бижутерия. Она стоит прямо и не двигается. Минута. Две. Пять. Потом она медленно, очень медленно подносит руку и касается пальцем того места, где у жакета талия. Я отворачиваюсь. Мне кажется, я подсмотрела что-то очень личное, хоть это и было воображением в моей голове.
Елизавета Жукова
Продолжение следует
