Нарабатывать журналистские навыки на практике в Институте кино и телевидения, можно не выходя из его стен – столько интересных людей здесь учится и работает. Один из них заслуженный артист России, профессор кафедры актёрского мастерства Михаил Геннадьевич Черняк. Однако согласовать с ним время разговора было непросто. Он очень занят: преподавание, работа в театре, кино и озвучивании. Но несмотря на сложности – наша встреча состоялась. Мы сидели больше часа в помещении учебного театра. Время пролетело незаметно. О самом важном – о секретах мастерства, любви к театру и своём пути в профессию – Михаил Геннадьевич Черняк рассказал в нашем эксклюзивном интервью. Подробности – далее.
– Первый вопрос: что сподвигло вас, известного театрального и киноактёра, на преподавание в нашем институте и в чём была ваша мотивация?
– На самом деле, когда я был маленьким, мне очень нужна была аудитория: я читал стихи перед гостями с табуретки; в детском саду участвовал во всех утренниках… И к десятому классу (тогда в школе было 10 классов, а не 11) я созрел для поступления в театральный институт. Я думал тогда, что это тяга к актёрству, но позже понял: это ещё и потребность в аудитории. Если бы не поступил в театральный, пошёл бы в педагогический. Поэтому мой приход в педагогику закономерен: это, своего рода, воплощение мечты – общение с аудиторией, воздействие на аудиторию… А поскольку есть что передать молодым (уже накоплен кое-какой опыт), то получается, что пришёл не зря.
– А почему выбор пал именно на Институт кино и телевидения?
– Мне предложили. Тогдашний заведующий кафедрой актёрского мастерства, замечательный артист Евгений Рафаилович Ганелин позвонил и спросил, не хочу ли я? Конечно, я согласился.
– Вы работаете в театре, в кино, на радио, в дубляже и учите студентов. Какая из этих ролей для вас самая трудная? А какая самая желанная?
– Трудность «кочует» от одного к другому: если большой театральный проект – трудность там, если сессия у студентов – тут, если масштабное кино – там. Как и у всех людей, – у меня точно так же.
– А когда вы приходите на радио после театральной репетиции или в студию озвучивания, после лекции, вам приходится как-то переключать свой внутренний настрой?
Или это всё-таки единый творческий такой процесс?
– Конечно. Как и все люди: в магазине вы один, в институте – другой, дома с мамой – третий, в баре с любимым — четвёртый. Вот и я: попадая в одну среду – один, в другую – другой. Однако при этом я – это всё равно я.
– Есть ли педагог или режиссёр, чьи методы вы используете в работе со студентами?
– Конечно! У меня были великие учителя, которым, если говорить красиво, – «я воздвиг памятник в своей душе». Актёрское мастерство передаётся с рук на руки. Никакие технологии этого не заменят. Это творческо-человеческий контакт, ведь обучение актёрскому мастерству – это передача и знаний, и прикладных навыков. То, как обучение происходило, предположим, при Михаиле Семёновиче Щепкине, позже – при Константине Сергеевиче Станиславском, потом при великих наших питерских-ленинградских педагогах, таких как Борис Вульфович Зон, Леонид Фёдорович Макарьев, затем при ленинградских наших мастерах, таких, как Зиновий Яковлевич Корогодский, Аркадий Иосифович Кацман, Владимир Викторович Петров, – происходит и сейчас: это передача знаний с рук на руки. Практическая!
– Поговорим об озвучивании и дубляже в вашем творчестве. Работа в озвучивании – это случайность или вы всегда хотели заниматься этим? В чём именно актёрская специфика этой работы?
– Поначалу, когда был молодым артистом, я естественно, искал возможность дополнительного заработка и самореализации. Я проходил голосовые кастинги на телеканалах, студиях звукозаписи, на радио; сочинял и записывал рекламные ролики… Волка, как говорится, ноги кормят — и таким образом я за счёт своей активности вошёл в озвучание. А потом, когда я уже набрался профессиональных навыков, стал «специалистом» – потихоньку начали поступать предложения. Но поначалу никто никуда не приглашал, надо было всё искать самому.
– В дубляже актёр работает только голосом, но мы слышим эмоцию. Помогает ли вам в этом ваша театральная школа? Приходится ли вам «проживать» сцену физически перед микрофоном, даже если зритель вас не видит?
– Сначала давайте договоримся о видах озвучания. Дубляж – это полная замена голоса актёра на экране голосом актёра озвучания. В дубляже озвучиваются все возгласы, стоны, кряхтение, кашель, «охи и ахи». Там, разумеется, надо проживать, но процентов на пятьдесят, потому что главное уже сыграно на экране, – есть картинка. Дубляж производится при озвучании зарубежных фильмов, при замене голоса актёра в отечественном кино (знаменитый пример – Валентина Талызина, которая дублировала Барбару Брыльску в «Иронии судьбы…» Рязанова) и при озвучании самого себя в отснятом материале.
Второй вид озвучания – это «закадряк» или «липсинг». Это когда остаётся изначальный голос артиста, он слышен зрителю. В этом случае человек, который его озвучивает, переходит, скорее, в дикторскую позицию. Но эмоция, проживание тут тоже необходимы, – я бы сказал, процентов на 20-30. Играть ничего не надо, но необходимо как бы прикасаться к ситуации, эмоционально и ритмически ей соответствовать в голосе.
– Очень интересно, я не знала закулисья этого процесса. Такой немного провокационный, может быть, вопрос. Актёр в кадре популярен, его лицо знают. Ваш голос знают миллионы, но лицо – реже. Это дает ощущение свободы или, наоборот, вызывает чувство недооценённости?
– Раньше, когда я был молодым артистом, мне казалось, что я недооценён. Конечно же, хотелось славы, хотелось быть известным. Но прошло время, я поумнел, и я рад тому, что я – не звезда. Хотя вроде как и звезда: мой голос известен всей стране, иногда меня узнают, некоторые — в лицо, многие – по голосу. Но слава Богу, я не являюсь тем, что называется в полном смысле слова медийным лицом. Это действительно даёт свободу и, мне кажется, что это хорошо.
– Преподавание сейчас – обширная часть вашей жизни. Какой самый главный навык или качество вы стараетесь воспитать в будущих актёрах?
– Я считаю, что самое главное качество в актёрах для меня лично…
Михаил Геннадьевич поворачивается и указывает рукой на стену, увешанную портретами известных актёров и режиссёров.
Вот: мы сидим в нашем учебном театре «По Правде» и я даю Вам интервью среди портретов мастеров, которые преподавали или сейчас преподают в СПбГИКиТ. Вот, кстати, Евгений Рафаилович, который меня пригласил набрать курс в нашем институте. И сколько портретов — столько художественных систем, столько взглядов на преподавание. Вот я лично считаю, что актёр – это человек, который рассказывает СВОЮ историю чужим текстом. Текст Шекспира, Мольера, Шоу, и т.д. – а история МОЯ. Текст Пушкина, Островского, Чехова – а история МОЯ. Если я рассказываю СВОЮ ЛИЧНУЮ историю, делюсь со зрителями своими личными эмоциями, рассказываю про свои чувства, про свои ощущения, раскрываю личную позицию, то тогда зрителю интересно. Это первый навык для меня, главный, которому я постараюсь выучить своих студентов, — не отходить от себя, даже в острых жанрах.
Второе. Зритель в зале должен обязательно проходить путь из точки А в точку Б. Он делает это тогда, когда тот же путь проходит актёр. Если зритель не проходит этот путь, его интерес теряется, ибо путь – это единственный «крючок», на котором держится зрительское внимание, и может держаться чрезвычайно долго. Конфликт – это кратковременный способ удержания зрительского интереса: он может работать пару-тройку минут, ну, максимум пять. Когда становится ясно, кто против кого, через пять минут интерес угасает. А вот путь – на нём можно «висеть» и пять, и тридцать, и сорок минут, и час, два, три, и даже десять часов. Потому что, когда люди проходят путь, им всегда интересно: что дальше? К чему они (персонажи) придут? Что их(героев) ждёт? Только это и держит внимание по-настоящему. И это второй навык, который должны усвоить мои ученики. Так что, основных навыков, как видите, – два.
– Как вам кажется, могли бы современные студенты учиться в то время, когда вы сами получали профессию артиста?
– Я сказал в начале нашей беседы: преподавание актёрского мастерства по сути не изменилось. Это передача навыков с рук на руки. С рук на руки. Вот и всё. И этот принцип обучения актёрскому мастерству действует, во всяком случае, в русском психологическом театре. А ведь мы находимся именно в его системе, потому что за границей театр другой. Я поездил за границу, посмотрел: у них там, в Европе, другой театр. В Англии, предположим, обучение актёрскому мастерству – и в Америке тоже – совпадает с нашим. Американская актёрская школа изначально находилось под сильным влиянием идей Станиславского и Михаила Чехова. В Англии тоже психологический театр силён. Там могут быть другие требования к театру – эстетические и идеологические, – но обучение сходное.
А вот в Германии, например, вообще всё другое. Я удивляюсь тому, чем в театре интересуются они. Мне было так неинтересно на немецких спектаклях – ну просто скука смертная. На разных спектаклях. У них там другое…
Так вот, в русском психологическом театре по сути ничего не изменилось. Обучение происходит так: проба – замечания педагога – переваривание информации – реализация этих замечаний в пробе. Проба, показ – замечание педагога – переваривание информации – реализация замечаний в пробе, показ. Вот по этому кругу и идёт обучение. И так происходило всегда. А потом уже есть вариации: этюды, различные виды тренингов – это всё, так сказать, сопровождает основной механизм: проба-показ, замечание, осмысление; проба-показ, замечание, осмысление; проба-показ, замечание, осмысление… Всё. Насколько мне известно, ещё сам Щепкин тоже так преподавал. Потом – Станиславский. И так по цепочке до наших дней.
– И всё же, раз уж мы затронули эту тему, вас что-то огорчает в современных актёрах-студентах? Например, какое-то клиповое мышление, с которым мы сейчас активно сталкиваемся, боязнь живого общения и так далее.
– Да-да, эти вещи, наверное… наверное, они огорчительные. И, конечно, о них приходится помнить, когда начинаешь учебный процесс. Понятно, что да, они будут присутствовать, будут как-то мешать. Но они же и помогают – потому что продукт (учебный спектакль), который мы делаем, обязательно должен иметь выход на зрителя. Ибо учебный спектакль – это высшее упражнение, где аккумулируются все студенческие навыки, и он должен быть зрителю предъявлен. А взаимоотношения со зрителем, энергообмен с ним, информация, которая поступает от зрителя, – это очень важно для учебного процесса.
Так вот, зритель-то тоже современный. Он тоже говорит на этом языке, у него тоже может быть клиповое мышление и т.д., и т.п.. Мы ж делаем спектакли для современников, для тех, кто живёт в том же контексте. Надо разговаривать с людьми на том языке, на котором разговаривают они. Другое дело, что основополагающим вещам в актёрском мастерстве – глубинным, душёвным, сущностным, – это мешать не должно.
Мы стараемся, чтобы наши студенты, попадали в суть, тратили душу свою и попадали в душу зрительскую. В русском психологическом театре актёрское мастерство – это прежде всего душевный акт. Эмоциональный. «А ведь это надо – в душу к нам проникнуть и поджечь. А чего с ней церемониться? А чего её беречь?» Это сказал Окуджава. А веком раньше Пушкин: «Глаголом жги сердца людей». Разве это не одно и то же?
– А можете ли вы сразу при знакомстве со студентом определить, получится из него актёр или нет? Или всё-таки это всё узнаётся в процессе уже обучения?
– Если бы так было, мы бы сразу набирали гениев – и у нас сразу же во время учёбы отпали бы все проблемы. Мы бы никого никогда не отчисляли, никто бы не уходил в академические отпуска… Нет, конечно. Такое возможно определить только примерно. Набираются, в общем, способные люди – это понятно. А вот дальше как? Всё зависит от очень многих факторов: от характера, от среды, от того, какие мозги у человека. Его может увлечь что-то другое, он может зарядиться чем-то другим – и он, абсолютно гениальный актёр, может отказаться от профессии и заняться чем-то другим, например, бизнесом. И вот сцена и кинематограф потеряли гениального актёра. Ну, потеряли. Ну что делать? Жизнь, судьба, обстоятельства увели его в другую сторону… Посему безошибочно сказать, что из кого получится, не может никто. Только, может быть, Господь Бог.
В обучении начинается путь актёра. Моё дело – ему предложить. Ну, а он (или она) куда пойдёт – я не знаю. И как пойдёт. Некоторые останавливаются в развитии, начинают деградировать. Некоторые вдруг расцветают так, что… Вот сейчас, на курсе, который я набрал… Один мальчик был на поступлении настолько зажатым, что я не представляю, как мы его вообще взяли. Честно говоря, он для меня был… ну, так как-то… «ну, давайте возьмём» – просто мальчики нужны были. Их всегда поступает меньше, чем девочек. А сейчас я думаю: «Ничего себе! Какой великолепный парень, – а ведь мы его чуть не упустили!» А девочка, которая восхитительной, просто удивительной была на поступлении… погасла. Она ничего не делает. Какая-то лень… Ни я, ни другие педагоги – мы её не чувствуем и не видим. Откуда это, почему так – не знаю…
– Сейчас в нашем учебном театре идёт «Утиная охота» (насколько я знаю, сами вы не играли в пьесах Александра Вампилова). Чем вы можете объяснить популярность произведений Вампилова?
– Популярность пьес Вампилова, как и популярность других советских пьес, можно объяснить одним принципом, который сформулировал Станиславский (я не дословно): «Злободневное не может быть вечным, а вечное всегда злободневно». Вот и всё. Если пьеса не выходит за пределы реалий времени своего написания – за пределы языка, проблематики, тематики, – попадая в другое время, она становится несовременной, непонятной и неактуальной. А если в пьесе острейшие проблемы и глубочайшие человеческие отношения, которые актуальны и сейчас, – она продолжает жить.
Такое происходило со всеми пьесами во все времена. До нас же дошли, например, античные пьесы. Аристофана, например, можно встретить во многих театрах. Как же так? Сколько веков прошло – а он всё идёт. Древнегреческие имена, древнегреческие термины и проблемы, вроде бы, древнегреческие. Однако, и сегодня всё актуально и всем интересно. То же самое можно сказать про Вампилова, то же самое – про Чехова, то же самое – про Шекспира. Шекспировских пьес больше сорока. Вы, например, видели где-нибудь когда-нибудь пьесу «Цимбелин»?
– Наверное, нет.
– Вот я шестьдесят лет живу на свете – не видел, чтобы её где-то ставили. Значит, она, грубо говоря, плохая, а мягко говоря – «осталась в своём времени» А пьесу «Гамлет» видели? Видели. Или «Ромео и Джульетту»? Правильно, видели. Значит — они хорошие.
– Как изменился ли театральный зритель за последние годы? Стал ли он искушённее или, наоборот, инфантильнее?
– Я не знаю насчёт «искушённее» или «инфантильнее», но театральный зритель меняется. Потому что меняется социальная обстановка, политическая повестка, взгляды, ритмы, скорость передачи информации. И конечно, в зал приходят другие люди и другие поколения. Меняются вкусы, меняется мода, меняется всё – и довольно быстро. Можно сказать, что, например, пять лет назад был другой зритель… даже три года назад…
– Что касается сериалов, для вас это просто заработок, или, возможность для роста и узнаваемости артиста?
– Мне не очень везло с сериалами. Ну, во-первых, я не очень много снимался и снимаюсь, и самоуверенно считаю, что наш отечественный кинематограф много потерял от того, что не использовал такого актёра, как я. Впрочем, ладно: наверное, для этого надо жить в Москве, чтобы много сниматься. Но что касается сериалов, то я не могу похвастаться какими-то глубокими, интересными и хорошими ролями – их можно буквально по пальцам перечесть, увы! Однако недавно мне удалось сняться в сериале «Ничья в пользу КГБ» у чудесного режиссёра Михаила Вассербаума, где была интересная работа, сценарно хорошо выписанная. Роль учёного, который из благих побуждений становится невольным изменником Родины и передаёт нехорошим, недружественным людям секретную информацию. При этом он не понимает, что идёт на преступление: хочет сделать это на благо науки, для её популяризации, для того чтобы наука вышла на международный уровень, для информационного обмена между учёными. Но увы, выдав секрет, попадает в поле зрения КГБ. И вот эту сложность, странность, коллизию – мне повезло сыграть. Спасибо: хорошая, интересная роль. А так в сериалах обычно попадаются какие-то «живые декорации», которые просто ходят и говорят.
– Но всё-таки в сериалы стоит идти за заработком и популярностью или всё-таки чтобы приобрести какой-то опыт?
– Первое: заработок ещё никогда никому не мешал. Я не знаю людей, которые отказались бы от заработка. Второе: любой сериал, вообще любая творческая работа для любого актера – это всегда ещё одна возможность каким-то образом реализоваться: сыграть то, что не сыграл, прикоснуться к темам, которые не трогал, поработать с режиссёрами, с которыми не работал, побыть в той художественной системе координат, в которой не был. Посему всегда есть мечта о возможности творческого роста. Третье: кино, сериалы, интернет-проекты – это реальность нашего времени. Почему же надо высокомерно отказываться от этого и оставаться только в театре? Актёр – это человек, который, мне кажется, должен быть везде. Это его, если хотите, обязанность. Вот и всё.
– Если позволите, несколько вопросов из серии «блиц!» Идеальный отдых для вас?
–Идеальный отдых – это у воды, с возможностью в эту воду зайти и в ней поплавать. Рядом должен быть пруд, река, море или озеро. Без воды для меня это не отдых. Путешествия и достопримечательности – это здорово, но это не отдых, а познание, созерцание. Отдых – это около воды и в воде.
– Книга, которую вы перечитывали, больше всего раз?
– Перечитывал «Мастера и Маргариту», перечитывал Пушкина. Кроме того, многое приходится перечитывать в связи с преподаванием – не потому, что хочу, а потому, что надо. Некоторые книги я читаю без удовольствия, но работа обязывает. А вот по собственной воле и с радостью – это «Мастер и Маргарита» и Пушкин. Пушкина, можно сказать, – просто всё. Что бы мне сейчас ни дали перечитывать – возьму его в руки и сразу начну получать удовольствие. От Пушкина я получаю удовольствие всегда.
– Ваше любимое слово и слово, которое вы терпеть не можете? Такой необычный вопрос…
– Есть такое. Я очень люблю слово «офигенно». Студенты мне даже футболку подарили – она у меня там, в мастерской. «Это было офигенно». Слово, конечно, мягко говоря, просторечное, но оно ёмко и точно многое выражает – и я им с удовольствием пользуюсь. А слово, которое терпеть не могу? Не знаю. Такого, пожалуй, нет. По-моему, все слова нормальные, меня всё устраивает.
– Если бы вы не стали актером, то кем?
– Педагогом, как я уже говорил. Скорее всего, я стал бы кем-то, кто общается с аудиторией. Например, юристом, каким-то гуманитарным человеком. Потому что с точными науками у меня очень плохо: математика – не моё, химия – не моё, медицина – не моё. Биология вроде бы немного интересовала. И всё же, наверное, это было бы что-то гуманитарное, связанное с аудиторией. Так что если не актёр, то педагог. Педагогом я в итоге и стал. Плюс у меня обнаружились режиссёрские дарования. Я – режиссёр, ставлю спектакли в театре, даже кино снимал. Но всё крутится вокруг одного – вокруг общения с аудиторией. От этого я пока не устал, в этом не разочаровался, так что – общаюсь с удовольствием.
Беседовала Елизавета Миндеева
